Мудрый Каа был не в духе -  наступала пора линьки, и толстая, тяжелая кожа шуршащим покровом сползала с Каа - но так медленно и тоскливо, что Несчастный Камал чесался о стол, и даже о стул,  на котором лежал, оставляя серебристые чешуйки между щелями древесины.
Наконец он успокоился, подперев хвостом подбородок, и прикрыл глаза. Затем почесал себе нос,  и  снова  устроил подбородок на облезшем хвосте.
 Задерживающиеся постоянно гости начинали выводить его из себя, и он уже задумывался над тем, чтобы перестать вообще философствовать хоть с кем-то нибыло.
  Каа тяжело вздохнул, и прохрипел : "Человек, миску вашего лучшего молока!"
Через прикрытые глаза он рассматривал завстегдатаев заведения - в дальнем левом углу, в танцующих пылинках и сигаретном дыме, располазаясь на стуле сидел Улитка Ли; на грязных облупленных подоконниках стояли в горшках розалии и кактусы, а за соседним столиком  угукая,  раскачивалось волосатое тело. Иногда тело поднимало длинную руку и чесало у себя в затылке.
 -Вы сегодня не в духе, сэр?
 - Пшшш, тебе какое до этого дело? Ставь свое молоко, и уходи.
 -Линька? Перемены? Одно и тоже?
 - Да как ты смеешь вступать в разговор с Самим Мудрым Камалом без его разрешения?! .. Человек, ты что, САДИШЬСЯ ВМЕСТЕ СО МНОЙ ЗА СТОЛ?!
 - Сэр, Вам наверное тяжело приходится?
Ка  снова и в очередной раз тяжело вздохнул - утвердительно вздохнул.
Закончить

14 мая, 1824.

Долго  одолевала меня мысль, которая не давала мне спать, которая заставляла нервно подергивать пальцами, которая, наконец, должна была найти что-то свое, и, связавшись с этим, произвести на свет нечто новое – сладостную идею и воплотиться.

Я ехал в почтовой карете, вместе с тем письмом, которое, по моему дрожайшему вразумлению, должно было перевернуть жизнь и быт москвичей.

Была середина 1824 года. Поездка моя не была необходимостью, но хотелось мне самолично присутствовать при передаче письма, которое  длинными темными ночами сочинял я, согнувшись перед лампадкой – падающий свет был мне судьей. Писал я о возможности, о мечте и о просвещении – о возникновении нового повременного сочинения, под названием «Московский Телеграф».

За пять лет жизни в  Москве сильно проникся я науками и искусствами, и счел себя достаточным и самобытным, для заведения собственного сочинения. Очень хотелось мне, чтобы было это сочинение для широкого круга – и для обычного читателя, и для куда более интеллигентно просвещенного. Зачем же ставить рамки, зачем ставить условности, которые и разграничивают весь наш разум, разделяют его на отдельные полосы и квадраты, уничтожая тем самым хоть сколько нибудь важную ценность в просвещении. Я пылал душой и дрожал сердцем, когда представлялись моему взору  разные картины, одна лучше другой, как читающий люд начнет размышлять и думать над всем, что его окружает, над всем, что окружало его и раньше, и откроет уста, и, возможно промолвит – как слепы были все!

Я жажду, как путник жаждет в пустыне воды, слОва и дЕла – бойкие, точные буквы, сочленяющиеся в слова и предложения, несущие громадный смысл. Я жажду умов, таких же мудрых, как  скалы, и таких же легких как перо,  таких же ярких и горячих, как пылающий доисторический огонь в пещере каменных людей.

Но думалось мне, что цензоры так или иначе препятствовать будут моему делу, делу всей жизни.

Но вот карету тряхнуло, и я, так глубоко погруженный в мысли свои,  услышал как извозчик громко и хрипло ругается, черня по чем зря бедную лошадку. Мысли мои сделались прозрачнее, и как будто ускользали от меня в тот злой и колючий ветер, играющий  с листьями за окном моей уютной и душной каретки. Думалось мне все легче и спокойнее, и тягостные цензоры уже не стояли в воображении  черными и длинными тенями.

Наконец, несколько раз громко всхрапнув, лошадка дернула копытами, и я снова отправился в путь. Дорога предстояла неблизкая и самая замечательная для важных и серьезных размышлений.

                                                                 ***

14 Мая, 1824.

Довелось мне недавно слышать весьма интересную беседу между двумя замечательными писателями. Велась она как бы невзначай,  и не имела по сути, ничего столь важного, сколь я мог бы из неё почерпнуть. Один из писателей сетовал на то, что в России очень уж долго приходиться ждать новостей, которые если и имеют важную ценность, то приходят к тебе с таким опозданием, с каким может наступить Август в середине зимы. Второй же ученый ум вторил ему, подтверждая медлительность прохождения фактов до умов и сердец страждущих.

Мысленно согласился  и я с двумя беседующими, и подумал о том, что в России не довелось мне узнавать о каких либо быстрых приемах новостей. Так же слышал я, что в Европе есть нечто похожее на аппарат, изобретенный светлым разумом и воплощенный ловкими руками. Прибор, кажется, позволял передавать острые новости с удивительной быстротой из одного пункта в другой, в словесном звучном восприятии.

Поразившись неуемным талантам Европы, я еще более заинтересовался происхождением и схемой работы этого чуда.

Подыскивая нужные слова для обозначения, я в тщетных попытках разрывал, как разрывают влажную землю, весь русский язык. Потом, наконец, приступил к разрыванию греческого и латыни.

В греческом приходили на ум только «tele» и «grapho» - «далеко» и «пишу». Вполне интересное сочетание двух основ, отлично передающее всю суть замечательного изобретения.

Внезапно подумалось мне о Владимире Ивановиче Дале, который слыл превосходным лексикографом. Пожалуй, было бы не лишним привлечь его талант для упражнений на греческом.

Повозку опять изрядно тряхнуло, но ругани извозчика в этот раз я не услышал.

- Николай Алексеевич, приехали-с!

Я выбрался из повозки, ступив на грязную землю, и  порадовался возможности размять затекшие ноги. Письмо, спрятанное глубоко внутри моего плаща, наконец, отправлялось к своему адресату – к министру народного просвещения Шишкову.

                                                                  ***

18 Июля, 1824.

Встреча с Владимиром Ивановичем Далем оказала на меня  почти волшебное действие – он обладал каким-то особенным шармом, был интересен и умен, и имел своею задачею собирание всех простонародных выражений, когда-то встречающихся и слышимых ему. Выражения эти и словечки Владимир Иванович раздроблял на составляющие, вникал в самую глубину их значений, толковал и записывал. Основною целью было обобщение всех разобранных словечек в большой мудрый словарь.

Касаемо же «телеграфа» - Даль вполне согласился со мной и с моим греческими ужимками, а узнав о системе работы нового аппарата, воскликнул : «Как тонко подмечен смысл!».

Ах, как хотелось бы мне, чтобы и Владимир Иванович принял участие в работе моего журнала. Как много он бы в него привнес, и как ярко окрасил бы сухую журнальную речь!

Он был высок, темноволос,   с глубоко посаженными умными глазами, которые, казалось, видели насквозь всё. При разговоре с ним я чувствовал себя никчемным мальчишкой, незнающим никаких правил русского языка. Ах все таки, а все таки, как было бы прекрасно, если бы этот человек привнес свою лепту в просветительство народа.

Даль, сам того не зная, подал мне отличную идею для своего воплощения. Слово «телеграф» не имело места ни в словаре Владимира Ивановича, ни в других любых словарях и изданиях. Имея за собой право первовыдумщика, я тут же вообразил, как мой журнал украшает громкое и звучное название – «Московский Телеграф».

Сердечно распрощавшись с моим лексикографом, и получив не вполне понятный ответ о сотрудничестве, я вышел прогуляться, дабы свежий воздух принес мне новые и более романтичные идеи.

                                                                  ***

24 Октября, 1824.

Связь зрительных образов  сильнейше влияет на разум читателя. Она обволакивает всю внутреннюю сущность, воздвигает некие рамки для дальнейшего восприятия написанного, заставляет должным образом обратить на себя внимание невнимательных, и указать на главное, что может содержать в себе какое либо печатное издание.

 Самая тревожная и самая не проходящая мысль снедала меня, она была как червь в другом моем скопище мыслей. Почти все готово было для создания моего дитя – мысли о его разделах, великие умы, привлеченные мною к его созданию и работе, широкая огласка и романтические настрои поколения. Только одно не давало мне покоя – отсутствие зрительного образа – образа, примиряющего внутренности сочинения с его внешним обликом. И даже название уже было готово, поспевало как горячий блин на сковородке.

 Влажен и чист был ветер, дующий с набережной, грязна дорога, по которой я шел, и,..постойте! Мысли мои вновь вернулись к громадности океанических идей, разбивающийся о скалы, ветер, реки, вода, вода как прародитель жизни! Маленькое озерцо, или пускай даже не маленькое, и плавающие яхты – достойная картина, атмосферная вполне. Скалы – твердые и непоколебимые, о которые и должен разбиваться океан тех самых идей, нет, скала – одна. Пускай она будет одна возвышаться на первом плане, геройски провозглашая свое первенство, и, как некое новое, быстрое, и наше будущее – будет виден телеграф! Нет, не виден, его будет качественно видно целиком, здание семафорного телеграфа!

Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди, меня осенила великолепная идея, и я готов был благодарить небеса, и этот влажный ветер с набережной, что помог мне её воплотить.

Я поспешил обратно домой, чтобы набросать хотя бы слегка то, что пришло мне в голову – я предвкушал, как на обложке будет красоваться литография с телеграфом!

                                                                  ***

1 Ноября, 1824.

Сегодня мною было получено самое важное и самое значительное известие! Пришел ответ на отсылаемое мною письмо, конверт лежит на дубовом столе, и  мне боязно его открывать, хоть нетерпение и снедает меня. Позову Глашу.

1 Ноября, 1824.

Мною было получено разрешение на предположение об издании с будущего 1825 года нового повременного сочинения под названием «Московский телеграф».  Ах, как хорошо что я взял этот «телеграф», как хорошо, что затронуло меня Европейское чудо, как хорошо, что всё это вовремя! Писать больше не могу, ибо слишком волнительно  переживаю! Наконец-то, наконец-то!!!

Несколько  пояснительных слов.  1824-1825 годы. Николай Алексеевич Полевой - будущий редактор журнала "Московский телеграф". Владимир Иванович Даль. Реальные персонажи и реальные временные коллизии. На обложку своего журнала Полевой решает поместить литографию - скалу, на ней семафорный телеграф, и на втором плане - романтические пейзаж из озерца и плавающих яхт. Слова "телеграф" на тот момент в русском языке не существовало, так же как и слова "журналистика". В обиход и литературный язык его ввел именно Полевой.
Всё же остальное является художественным и литературном вымыслом, и является интеллектуальной собственностью автора.
 
Итак, представляю Вашему вниманию "Отрывки из дневника Н.А. Полевого".

  Четвертая глава.

  Целиком и полностью посвящена биографии и фактам из жизни Чернышевского. Здесь есть место реальным фактам, и реальным персоналиями, а так же реальным выдержкам из мемуаров и других источников.

  Точно таким же, как и прежде, кинематографическим путем мы начинаем знакомство с Чернышевским с его юных лет.

  Итак, мальчиком Чернышевский был херувим, розовый, неуклюжий, нежный. По мемуарам кочуют описания маленького Чернышевского, и описание его лишь пересказ того самого Стеклова, который являлся одним из биографов.

  Мальчик был «пожирателем книг», в 16 лет довольно знал языки, чтобы читать Байрона и Гёте, уже владел семинарской латынью. Местный торговец апельсинами преподавал ему персидский (об этом Стеклова так же упоминает в своем сочинении).

 Поступил в саратовскую семинарию, где показал себя скромным, и был бы, как и отец, священником, если бы не один случай. Записал сына одного помещика незаконнорожденным, когда так свадьбу честно сыграли за 40 дней до рождения ребенка. Отец с должности был уволен. В биографиях и воспоминаниях современников случай этот описывается как диаметрально противоположный. Набоков играет фактами.

  Далее, Федор Константинович замечает, что есть определенные темы, «горошинки», которые развиваются помимо него.

  Первая из тем – прописи Чернышевского

  Вторая – тема близорукости и очков, на протяжении всей жизни их насчитывалось пять пар, будь они воображенные Чернышевским как «золотые властители дум», или же первые, медные, одетые в 20 лет.

  Третья – тема «ангельской ясности». Можно уместить в фразу «Христос умер за человечество, ибо любил человечество, которое я тоже люблю, за которое я умру тоже». Далее идет по тексту подтверждение этого какого то ангельского безумия. Заканчивается подтверждением посмертного надругательства, и мы видим, как все вехи Чернышевского прошли перед взором Федора, но, автор снова возвращает нас – «Но покамест все очень мирно, катится удобная дорожная повозка; дремлет прикрыв лицо платком мать Евгения Егоровна, а рядом, лежа, сын читает книжку, ..».

  Набоков часто использует схематичную тему круга, развивая жизнеописание с детства, заканчивает смертью персонажа, и тут же, снова возвращает в самое начало, в момент какого-то движения, в момент той самой кинематографической съемки. Цикл завершен, но только наполовину, и  теперь автор более детально останавливается на вехах Чернышевского.

    Возился с перпетуум-мобиле пять лет. Созданием вечного двигателя Чернышевский рассчитывал «поставить себя величайшим из благодетелей человечества».

   Избрал филологический факультет. Далее идет описание быта и жизни скромного студента и примеры его писем матери. Отношение к матери холодно-учтивое, не более того, тогда как у Чердынцева – истинная настоящая любовь.

   Лободовские! В своем дневнике Чернышевский очень подробно описывает свадьбу его лучшего друга и о своей безнадежной платонической любви к жене этого друга. В дневнике подробно описывает их семейную драму. Сначала видел друга как гения, потом – начинает видеть в нём «род пошлости».Чернышевский довольно остро реагирует на это слово, оно является так же и ключевым  в творчестве Набокова.

   Чувствительность молодого Чернышевского – уступка эпохе, когда дружба была  великодушна и влажна. Годунов  почти непозволительно уходит в сторону тематики слез, но вовремя себя прерывает. Достаточно много внимания уделено теме дружбы и любви, теме сопоставления к эпохе.

  Далее о том, как Чернышевский сверял образ своей любви с образом новых гравюр в магазине. И даже Мария Магдалина…нет, не то!

  Довольно много о портрете Чернышевского – скользь, через вещи и места, иногда прямым текстом. Как много места занимают в его жизни чернила – мажет трещины на обуви. Когда нужно маскировать дырку в сапоге – заворачивает ступню в черный галстук. И вообще, прославился неумением делать что-то своими руками.

  Далее – выступает тема кондитерских. Кондитерские прельщали Чернышевского совсем не снедью, а наличием разного рода журналов. Вообще, к слову сказать, дневник Чернышевского в  оригинале был сильно разносторонен – рядом с философскими размышлениями были написаны точные подробности пищеварительных и сексуальных проблем. Основное в этом то, что без витальных потребностей человека, духовных потребностей так же не будет.

   Чердынцев переходит к «дневнику моих отношений с той, которая теперь составляет моё счастье». В оригинале он зовется немного не так, но основан на реалиях Стеклова. Сам же Чердынцев довольно саркастично описывает это произведение.

   В Саратове преподает в гимназии, держится довольно скованно, но ученики постарше его любят. По сравнению с преподаванием в Петербурге – куда более успешное.

  Довольно саркастично и иронично Чердынцев (сам Набоков, конечно же) описывает  деятельность Чернышевского как просветителя, как журналиста. «Его журнальная деятельность с 53 по 62 года проникнута насквозь стремлением питать тощего русского читателя здоровым домашним столом разнообразнейших блюд». Очень и очень саркастично.

  Вся биография о Чернышевском, в исполнении Чердынцева, а значит и самого Набокова, довольно злая, злое внимание ко всем недостаткам Чернышевского, его близорукости, несостоятельности.

  Стоит ли пересказывать далее  тонкости зловредного биографического свойства?

  В любом случае, ясно и понятно лишь одно – что из всего того фактического материала, который использует Набоков, есть материал реальный, имеющий лишь мизерные вкрапления какого-то волшебного свойства, Набоков крадучись путает сами факты, домысливает за биографов, шуточно  и с пренебрежением описывает Чернышевского. Использует гротеск и преувеличение.

  Много о Добролюбове – с точки зрения Добролюбова, Добролюбов о Чернышевском, отрывки из писем, критика статей и отзывы.

  Достаточно много взято из биографии Стеклова, различных воспоминаний современников, отрывки из писем, отрывки из самой переписки Чернышевского в заключении к жене и детям, к примеру, да и вообщем - то сам  фактический материал юношеского дневника Чернышевского.  Четвертая глава – единственно цельная глава, начавшаяся с Чернышевского, Чернышевским и  законченная. Самая большая по объему содержащегося в ней материала. Самая центральная с точки зрения персонажей.

  5 глава.

Пятая глава возвращает нас во времена Федора Константиновича, и теперь уже мы читаем его реакцию на роман. Умирает отец Яши. Немного о похоронах и горстка рассуждений о смерти. Тема смерти возникает почти везде – начиная с полуволшебной гибели отца Федора Константиновича, затрагивая смерть Яши, далее – смерть Чернышевского, и снова смерть отца (Яши). К слову сказать, Яша – однофамилец с Великим Русским Писателем, а именно – с Чернышевским.

  В случае со смертью отца Яши, Годунов описывает ужасающий процесс от своего имени, от «я». «Я умер…». Это, безусловно, усиливает интонации у читателя. Немного похорон.

   Далее – разговор о вступление в члены правления - не столь существенный, сколь существенны находящиеся там люди, и начавшийся скандал на денежной почве.

  Думает о Зине, как о жене. Понимает, что лучшей жены ему не найти, а нужна ли она ему вообще?

   Очень долгое и очень подробное описание лета, которое проводит Федор Константинович. Вернее – как проводит. Словно в противовес только что созданному образу Чернышевского (немощного и неряшливого) Чердынцев, гуляет и загорает в лесу, так и пыша здоровьем. В конце этой летней прогулки Чердынцев встречает своего старого знакомого – Кончеева, и у них происходит интересный разговор, начавшийся с похвалы, и рассуждений о благодарности за писательский труд. Вообще, на мой взгляд, это центральный и важный диалог, где оба писателя касаются и спорят о месте писателя в мире, о том, что такое слава, о недостатках и достоинствах каждого из писателей. В конце концов, Чердынцев понимает, что воображение опять сыграло с ним злую шутку – и что  диалог весь этот был мысленный, представленный в мечтах. И что все это время Чердынцев смотрел на похожего на Кончеева немца, который, кажется, был слегка смущен.

  Встречался ли когда-нибудь по-настоящему Кончеева нашему герою, происходил ли когда-нибудь живой, интересный диалог? Хотелось бы верить, что автору хватит смелости не воображать, расставляя по полочкам доводы и факты, диалоги со своим соперником. Хотя, возможно, такой полуоткрытый финал этих диалогов и должен наличествовать, оставлять место незавершенности мысли.

   Так же плавно и неспешно, читатель проникает в дальнейший житейский быт Федора Константиновича. Много описаний природы, опять все в цветовой гамме, момент разрешимости всей ситуации с Зиной.

 Вообще вся пятая глава довольно позитивна по окрасу и ближе к концу тон усиливается, заканчивается на довольно высокой ноте, читатель вообщем то радостно вздыхает, и совсем уж окончательно пропитывается любовью к герою Набокова. Собственно – всё хорошо все наладилось, и дальше можно жить.

Несколько слов об уроках, которые дает Годунов-Чердынцев.

 В первой главе   все эти люди описываются скопом. И делец с бледными ресницами (ему герой читает Шекспира), и гимназистка в черном джемпере, и развеселый коренастый морской офицер («который говорил «есть» и «обмозговать» и готовился «дать драпу» в Мексику»).

  Потом, далее, в каждой из глав  описывается куда более детально, каждый урок, и возникающие с этим проблемы. Не вдаваясь в подробности, сутью привлечения такого описания является усиление эмигрантского контраста, и усиление ностальгии и тоске по России. Что-то сверх этого додумывать  – удел, возможно, других критиков, которые могут посчитать эти уроки куда более глубокими и куда более играющими роль в жизнеописании Федора Константиновича. Для меня же  это 1 из способов героя заработать себе на жизнь, при котором герой почти меланхолично подмечает проблемы я с языками, но ни каких выводов  о равенстве проблем не делает, хотя действие происходит и в Берлине.

  Заключение.

 Набоков совершенно просто и складно строит диалоги – они не загромождаются у него никакими «он сказал» или «сухо сказал Чердынцев», к примеру, как принято в принципе, у многих. Диалоги у Набокова просты – вначале одной фразой утверждается, кто сейчас будет говорить, а потом сразу же прямо речью по одной фразе на говорившего. Вот и весь диалог – как в жизни. Более того, – абсолютно понятно и не путано – кто говорит и в какой последовательности.

 Достаточно легко и не вдаваясь в подробности, касается политики и государства, по сути Набокова это совершенно не беспокоит, зато весь роман пропитан одним словом «Россия». Про Россию много, часто и по-разному, но не надоедая. В каждом описании, в каждом слове сквозит эта великая грусть эмигранта. И всё прекрасно и всё не так – природа, улица, дома. Герой Набокова хотел бы выразить что «чувство России у него в ногах». Россия – в земле, в жирных комьях, в писателях, в обычаях – везде. И пропитан роман тоской, устало безнадежной, и почти серой.

  Вообще есть много деталей, много «точек» соприкосновения, через которые можно связать различные действия романа воедино.

  Центральным же, является все-таки история (биография) о Чернышевском. У Набокова два романа в романе – история о Годунове-Чердынцеве и о Чернышевском. Благодаря постоянным воспоминаниям последнего биография Чердынцева странным образом перекликается с биографией Чернышевского. Если приглядеться внимательнее, то первый слог их фамилий абсолютно одинаков.

  Можно провести некую градацию, некую схему, основанную на точках соприкосновения данных персонажей.

   Прежде всего – это отцы. Отец Чердынцева это отец Чернышевского. У Чердынцева – подлинная духовное единство с матерью, и настоящая любовь. У Чернышевского – холодная почтительность на расстоянии. У Чернышевского  и Чердынцева так же есть возлюбленные, но они различны и даются как бы в сравнении. Зина Мерц и Ольга Сократовна (настоящая влюбленность у Чердынцева, и болезненная патологическая любовь до последнего у Чернышевского). Так же – друзья-соверники: Чердынцев и Кончеев, Чернышевский и Добролюбов.

  Таким образом, Набоков противопоставляет этих двух персонажей, заставляя контрастировать их в густой и плотной атмосфере литкружков, рецензий и мнений коллег. Что является причиной этого противопоставления?

   Достаточно много в книге герой Набокова – Чердынцев – рассуждает о творческих личностях, да и сам является неким примеров оной. Вернее сказать, стремится в сторону положительного героя, или, по меньшей мере, стремиться стать идеалом человека, как бы громогласно это не звучало.

  Конфликт возникает за счет этого образа положительного героя – когда в Чернышевском выражается эта русская типичная «идейность» положительного героя, которая    может быть довольно гибкой, но при всем уважении,  в равной степени «заслонять физический мир».

  Набоков видит «положительного героя» в смеси из некоего денди (внешнее изящество), из спортивного здоровья (культ тела), поэта-писателя (культ духа), и, наконец, естествоиспытателя (вспомните увлечение практичными науками и энтомологией Чердынцева).  Это и должна быть смесь – то есть составляющая гармоничной личности.

  Отдельное место стоит уделить «краскам» произведения. Это отличный, совершенно изумительный маневр – иметь цветной слух и описывать почти всё в красках, оживляя и одухотворяя улицы, дома, фонари и скамейки.

  Цвета бьют сразу же, с первой страницы, когда герой наблюдает  желтый мебельный фургон- очень длинный и очень желтый, запряженный желтым же трактором с гипертрофией задних колес. Обилие «ж» создает жужжащий эффект так, что мы почти слышим как этот фургон  движется.

   Цвета вообще везде – в зелено-буром войлочном пальто,  в парралелепипеде белого ослепительного неба (зеркальный шкап), и, наконец, апогей – «К примеру: различные, многочисленные «а» на трёх четырех языках, которыми владею, вижу едва ли н в стольких же тонах – от лаково-черных до занозисто серых – сколько представляю себе сортов поделочного дерева. Рекомендую вам мое розовое фланелевое «м». Буква «ы» столь грязная, что словам стыдно начинаться с нее.» .

  Вот – неоспоримо – отрывок, который отражает все те игры с цветом и светом, которые так любит Набоков. «Если я мог бы вам насыпать  в горсть тех светлых сапфиров, которые я ребенком трогал, дрожа и не понимая, когда моя мать, в бальном платье, плача навзрыд…».

  Вот кстати, один из примеров перехода  в прошлое – «бледнело, разъедалось, рассыпалось, и, если оглянуться, то -  как в сказке исчезают ступени лестницы за спиной поднимающегося по ней – все переливалось и пропадало, - прощальное сочетание деревьев…».

  В довершении ко всему, стоит перепечатать нечто вроде мини-рецензии, которую дают почти все издательства, помещают в предисловие книги.

  «Дар» - книга, официально считающаяся «центральным русскоязычным романом Владимира Набокова». Во всех возможных отношениях…

  Потому что в книге этой интеллектуальная и этическая трагедия русской эмиграции обнажена искренне и жестоко…

   Потому что непревзойденный «набоковский язык» доходит здесь до пределов совершенства – а порой их и превосходит..

   Потому что «Дар» - это шедевр. И комментарии излишни.

 Безусловно, с тем что,  имеет место быть «набоковский язык» трудно не согласиться. Но с тем, где именно автор превосходит сам себя – увольте. На мой взгляд, произведение  выдержанное, полностью в стилистике Набокова, и, превосходящей степени не предвидится. Если только не считать весь роман в заранее превосходной форме.

 Почему же именно «Дар»? Скорее всего в даре кроется смысл существования писателя, смысл овладенья словом в полном совершенстве.

        Владимир Владимирович Набоков. «Дар».

Сложно начинать писать что-то, хоть что-то в малейшей степени осмысленное о «Даре» Набокова, хотя бы просто потому, что после прочтения данного произведения  остается смутный тяжелый осадок недопонимания человека, который не был эмигрирован, и не пережил всего того, что возможно пережил в связи с этим сам Набоков.

  Сложно начинать писать – именно начать.  А начинать нужно всегда одинаково – с какого то правильного, умного слова, с качественного тезиса, который должен  развиться в грамотное словослогательство с подтверждающими фактами и выдержками из произведения, и, заканчиваться подведением под результатирующую  черту. Таким образом, Мы получаем, в большинстве случаев, полную картину обзора, review книги.

   В случае с Набоковым эта схема теряет актуальность и свежесть, и приводит в ещё более полное замешательство.

 В ходе определенных размышлений, я пришла к выводу о необходимости составления своей, чисто условной схемы, по которой можно сделать более сносный обзор (или в каком-то роде даже review) данного литературного произведения.

  Начать предполагается с состава книги. Далее более детально рассматривать каждый отдельный фрагмент (главы), описывая его краткое содержание и возможный анализ, с подкреплением цитат из текста. И, наконец, в заключении, порассуждать о смысле названия книги, об отличительных особенностях текста,  о других рецензиях на оную.

 <lj-cut>

   Итак, «состав». «Дар» представлен как роман, состоящий из 5 глав.

  Глава первая.

  Первая глава открывается эпиграфом Смирновского по учебнику русской грамматики. «Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна». Слова, не требующие доказательств. Так же как и не дан год написания. Собственно, в мире, где все измеряется точными фразами, год написания не столь важен, потому что взыскательному Читателю, итак станет понятно, что «Россия – наше отечество» проникает во все возможные временные фазы, и точно так же не требует никаких доказательств.

  В первой главе мы знакомимся с главным (?) героем – Федором Константиновичем Годуновым-Чердынцевым. По мере прочтения, безусловно, начинаешь понимать, что этот герой вымышленный, но всегда есть место одному НО.  Это «но» - тоненькая, узкая щель представления автобиографии. Возможно, вымышленный герой Набокова сам Набоков и есть – в той или иной степени.

  Вся первая глава, в сущности, есть легкое жизнеописание Федора Константиновича – его размышления о стихах, о том, что он покупает, как любуется природой, что подмечает в людях, и на какие собрания литкружков ходит.

  Условно главу можно разделить на три части.  В первой – как раз и есть немного портрета Федора, во второй – Чердынцев рассуждает о литературном кружке и молодом безвременно погибшем писателе Яше (прочим тонкостям уделено достаточно много места), и в третьей – Федор Константинович снова с нами -  покупает новые ботинки, справляется с безудержным приступом вдохновения, рассуждает о русских поэтах. Но к этому – более подробно ниже.

  Есть несколько замечательных выражений, которые встречаешь сразу же, на первой же странице, где автор только начинает повествование. Не замечали ли Вы, что большинство русских романов написаны с датировкой, скажем, в 19..? Набоков (Чердынцев?) саркастирует по этому поводу фразой «..только русские авторы – в силу своей оригинальной честности нашей литературы - не договаривают единиц..»

  Первая глава – это безумство красок, безумство тонкостей описания природы и пейзажей, совершенно замечательная особенность одухотворять вещи неодухотворенные, и точными, небольшими мазками вырисовывать окружающих персонажей.

  Мужчина держит «холодный, полуоблетевший сигарный окурок».

  Музыка улиц выражается в неких законах ритма «..можно вывести средний ритм для улиц заданного города..». Нечто вроде – табачная, аптекарская, зеленая.

 «Внутри же фургона лежало большое коричневое пианино, так связанное, чтобы оно не могло встать со спины, и поднявшее кверху две металлические подошвы» и «терпеливый чемодан» у Набокова есть совершенный образчик принудительной одухотворенности вещей. Часы у него – боковые исчадия часовых лавок,  что уж говорить о людях.

 Федор Константинович с первых же строк постоянно ассоциирует себя с Яшей так, что читателю, не добравшемуся до сути Яшиной истории, становиться совершенно непонятно кто, как говорится, есть кто.

  А пока, Годунов-Чердынцев неспешно следует по излюбленному маршруту через знакомые улочки и магазины, возвращается  в комнату, и рецензирует небольшую книжку «Стихи» про себя, снова и снова перечитывая каждый содеянный стих, наслаждаясь и «выжимая досуха». Об авторе «Стихов» Годунов говорит отвлеченно, все время  пользуясь только «он» и «автор». Такое поведение довольно странно, если учитывать что стихи эти принадлежат его перу. Хотя, возможно, Федор таким образом разграничивает своё «я» - детское, сотканное из воспоминаний и выразившееся в стихах, и это взрослее, полное и серьезное, написавшее на бумаге.

  К слову сказать, с таким приемом Набокова мы столкнёмся ещё не раз, – он успешно использует его на протяжении всего романа, часто путая читателя, но, заставляя задуматься, в каких случаях  герой говорит о себе в третьем лице, в каких – от первого лица, от «я», в каких он просто Федор, в каких – веско и гордо – Годунов-Чердынцев.

  После «испития» собственных же стихов, герой Набокова снова выходит на улицу, где ненароком подмечает как «страшно просто, без всякого пафоса или штук зажглись все фонари» и теперь уже направляется к знакомым, на встречу литературного кружка.  Он почти не слушает и не подмечает всего происходящего там (да это и не стоит того), а Набоков, куда большее внимание уделяет присутствующим людям и описанию комнаты.     У Набокова в «Даре» часто комната дана через описание вазы, или цветов, стоящих на каком-нибудь столике в прихожей. И давать постояльцев этой комнаты уже почти нет необходимости, потому что «пыльная ваза танагра» и «заспанные цветы» дают Читателю куда больше смысла. Пришедших описывает по две три строчки, описанию же молодого человека, похожего на Федора Константиновича (Яша), уделяется почти вся страница.

  Среди пустяковых и не важных разговоров герой Набокова играет в странную социальную игру. «Он старался, как везде и всегда, вообразить внутреннее прозрачное движение другого человека, осторожно садясь в собеседника, как в кресло, так чтобы локти того служили ему подлокотниками, и душа бы легла в чужую душу, …». Таким образом, он побывал почти всеми присутствующими людьми в комнате. Отвлеченно, отрешенно, и  совсем непонятно, зачем. Люди в людях – в этом есть что-то животное и плотское.

   Очень плавно, через воспоминания Годунова, Читателю рассказывается биография молодого писателя – о Яше Чернышевском. О его поэзии (достаточно никчемной, к слову сказать), о его быте, о жизни. О «треугольнике, заключенном в круг», о событиях, приведших к трагедии. Все жизненные вехи даются исключительно в соотношении с вехами Федора Константиновича, да и сам Федор, ведя рассказ, постоянно противопоставляет себя ему.

  Здесь внимание следует уделить опять одушевлению предметов. В истории с замыслом самоубийства трех друзей появляется револьвер, как самое, пожалуй, главное исполни тельное лицо. Набоков в начале дает револьвер «темненьким, новорожденным», затем – «к весне револьвер вырос», и, наконец, «ставшим уже совсем толстым и самостоятельным». Вот оно всё – как рождение  и рост ребенка растет и орудие замысла, растет решительность и крепнет уверенность друзей в содеянном на будущее. Очень много в этой истории и рассуждений о смерти, много о смерти русских писателей, и о том, как она отражается на близких.

  Совершенно изумительно как играючи автор переносит читателя из прошлого или же из воспоминаний обратно, в настоящее. Все начинают понемногу бледнеть, исчезать, в полную дыма гостиную, без всякого шума, в ночных туфлях, входит Яша, и Федор Константинович, у которого не было на трамвай, шел пешком восвояси.

  Герой Набокова довольно мечтателен, и у него часто все растворяется в дыму, и тут же, из зимы, например, в  лето, из взрослого он входит в детство, в сад его воспоминаний. Этот прием больше похож на прием, какого то кинематографического свойства, где прямо таки видишь, как камера дает отъезд от главного персонажа, и скользит своим черным оком  по лесу, траве и влажной природе. Затем снова  дает крупный план, допустим, ног, или ботинок героя, а иногда и просто его крупный силуэт, возвращая во время настоящее, происходящее сейчас. Прием безумно хорошо и удобен, потому как позволяет Читателю самому любоваться происходящим, не через призму героев, а скорее через призму той самой метафизической камеры.

  Вот Федор Константинович снова дома, в своей комнате, и никак не может уснуть, подбирая неподдающуюся рифмовку. Далее замечательно описано «пронзение» вдохновением, и работа творческого размышления. Многие писатели найдут себя в этом отрывке. И снова, как и всегда – легкий быт писателя. Среди которого второе посещение литкружка, где будет читаться доводящая до гомерического хохота пьеса, а также встреча с Кончеевым – коллегой героя. Отдельное внимание следует уделить урокам, которые дает Годунов, но на этом мы остановимся в заключении, где разберем все описанные уроки в главах. Личность Кончеева так же играет большую роль в жизни Чердынцева, как мы сможем понять позднее. В первой же главе первая же их встреча, первый диалог и первый дискус, где намечается будущее соперничество двух персонажей.

  Первая глава заканчивается довольно неожиданно – по сути тем самым дискусом между Кончеевым и Чердынцевым, если бы последний из них не произнёс «Кому какое дело, что мы расстались на первом же углу, и что я веду сам с собою вымышленный диалог по самоучителю вдохновения». Был ли этот разговор вообще, или не было его в реальности, происходил ли он в воображении автора, или же начался всё таки вполне реально, с середины замещаясь выдуманным - ? В любом случае, разговор этот как две противоположности и два разных взгляда на русских писателей, авторов, поэтов.

  Глава вторая.

  Почти полностью посвящена воспоминаниям  Федора Годунова-Чердынцева о своем детстве. Центральное же место занимают воспоминания об отце. Вторая глава почти целиком – воспоминание, начавшееся с воспоминания о визитах матери. Набоков точно также использует уже знакомый нам «кинематографический» приём введения Читателей      в картину-ретроспективу, и таким образом мы видим не только пейзажи, улицы, действия и движения людей во всей полноте, но видим так же слитного со всем этим и героя, который так же находится в это время и с нами, дополняя увиденное рассуждениями.

  Итак, вторая глава начинается с описания утра после дождя, в котором существенно сквозит колорит деревенского утра.

 Далее внимательный Читатель поймет, когда и как называет себя Федор. Здесь – только он, он, и никак по-другому. В реальном времени – Федор и прочие вариации, в воспоминаниях – он, я.

  Кинематографично возвращаясь, возвращается в трамвай, и едет на очередной урок. Там – рассуждает о ненависти, иностранцах, чужеродности; злится на иностранца, пока тот не открывает номер «Газеты» и не хмыкает с русским выражением.  Ах, как сразу меняется его мнение об этом случайном персонаже!

  Он отчетливо знал, за что ненавидел его, этих «за» перечисляется очень много, и всё в очень едком тоне. Как только же бедный пассажир кашлянул с «русской интонацией» Чердынцев сразу думает – «Вот это славно». И «теперь, в чертах читавшего газету он различал такую отечественную мягкость..». Критерии, показатели, заблуждения.

  Далее опять ученики и уроки, о которых мы будем говорить позднее, снова «скользит» в детские воспоминания, которые теперь только начинаются  детскими, и заканчиваются на юношеских нотах.

  Итак, центральная фигура здесь – фигура отца, энтомолога- исследователя, денди и спортсмена. От этого образа и отталкивается Федор – образ положительного героя. Очень много ремарок и ссылок на реально существующие лица и действия, в том числе на Г.Е.Грум-Гримайло (зоолог, биолог, исследователь Ср.Азии), Э.Менетрие, Фишера ФонВальдгейма, Эверсмана Э.А. (энтомологи), на Холодковского и Штаудингера, на Жана Анри Фабра, и Свена Андерс Гедина.

  В том числе так же несколько ссылок на литературные произведения Пушкина, В. Ирвинга, а так же упоминание чернокожего актера, который реально играл в театрах Москвы и Петербурга.

  Таким образом, Набоков наделяет выдуманного персонажа реально существующими историческими фактами.

 Вторая глава заканчивается переездом героя в новую комнату. Вполне возможно, что и переезд этот – точно такое же воспоминание.

  В целом вторая глава насыщенна описаниями природы и описаниями людей и различного рода биологическим особенностям. Хорошо описана градация семейной трагедии Годуновых-Чердынцевых, отводится отдельная роль символике бабочек, хотя по большей части, символику трудно в этом усмотреть. Скорее это символ уходящего и проходящего, символ поколения и самого Времени. Так же глава окрашена в ностальгические тона, от которых веет грустью. Она пропорционально усиливается и достигает своего апогея к концу главы. В этой же главе, в воспоминаниях, герой задумывает написать нечто новое, нечто биографичное, целиком и полностью посвященное его отцу, и собирает материал, нужный для этого. Но этот замысел тухнет, едва начавшись. А мы  видим предпосылки для куда более точной и тяжеловесной работы в будущем.

  Глава третья.

  Третья глава начинается с описания нового жилья, куда переехал Федор Константинович (по сути это всё то же воспоминание), и продолжается описаниями быта этого героя. Что ест, куда и как ходит, о чем думает, с какими людьми встречается, в том числе, кстати сказать, и с Кончеевым. Снова едет на урок, и пропуская его под влиянием сиюминутного настроения, проводит время в русской лавке литературы, где ему встречаются  почти все персонажи книги (за исключением молодого поэта Яши и его друзей). В книжной этой лавке видит парижский номер «Газеты» и рецензию на «Сообщение» Кончеева. Рецензирует сам же эту рецензию, довольно открыто подмечает, что она не состоялась как таковая – «это был ядовито-пренебрежительный «разнос», без единого замечания по существу». При этом так же подмечает успех кончеевского «Сообщения». Реакция Федора Константиновича на эту статью довольно прозаична и понятна – сначала он чувствует удовольствие, потом, постепенно, оно рассеивается, и теперь уже Годунову кажется, что он как будто вступил в сговор с этим рецензором. В конце концов, ем у стало даже досадно, что о нем так никто не пишет . Разбирая какие-то ещё книги Чердынцев находит вторую статью, посвященную всё тому же предмету. Но это статья уже совершенно другого толка – её автор славиться тем, что не дочитав до конца книг, додумывает сам за автора конец. «его разбор кончеевской книги сводился к тому, что он за автора отвечал на какую-то подразумеваемую альбомную анкету». Это Чердынцев оставляет без комментариев. Там же герой находит шахматный журнальчик, и он заинтересовывает его статьей «Чернышевский и шахматы». И опять это постоянное перекликание с Чернышевским. Достаточно интересно Федор рассуждает о шахматной игре – он видит все как построение стиха, как творческое построение действа, как ритуал. Поневоле чувствуешь соль «творческого человека» - способность видеть и воспринимать всё через призму этого самого творчества.

  Время подбирается к третьему уроку, который дает Федор Константинович, в этой главе. И еще немного о Чернышевском – вновь раскрыв журнальчик, герой разочаровывается – не этюды мастера, а добросовестные, ученические упражнения.  Более или менее сильно углубляясь в эти «островки» того  интересного, что было в журнальчике, герой собирается на встречу (свидание) с Зиной. Не странно ли, что новый персонаж введен только в середине третьей главы, когда  бОльшая половина романа уже прочитана?

  При всей любви кратко описывать персонажей, Зине же отводится около 9 страниц – начиная с момента первого знакомства героя с ней, с момента как  они впервые увиделись, откуда и как она знает его знакомых, как произошел момент сближения и почему, заканчивая подробным описанием семья Зины, вплоть до литературных вкусов её отчима (Щеголева), тонкостей и минусов Зининой работы - и снова через поэзию, как в случае с шахматами. О их встречах, о её планах на него, наконец!

  И снова в руки Чердынцева, вот уже в третий раз попадает шахматный журнальчик, и, быстро пробежав по нему глазами, он останавливается на двух трех столбцах из юношеского дневника  Чернышевского. Начинает читать с интересом, удивляется как «автор, с таким умственным и словесным стилем мог как-либо повлиять на литературную судьбу России».

  С этого момента герой подбирает тщательно материал для полной и качественной работы, задумав писать «Жизнь Чернышевского». Это почти вторая глава романа, где автор так же жаждал написать биографию своего отца. Снова – «перекликается», эти персонажи – Чернышевский и Чердынцев, пожалуй пересекаются во всем.

  На очередном собрании литкружка делится мыслями о замысле. Воспринимают неоднозначно, но Чердынцеву как будто всё равно. Знакомые его литераторы и коллеги почти все считают затею «кислой», а Чернышевского – скучным, и совершенно не понимают, зачем, собственно, Годунову тратить свое время? Достаточно неприятный осадок оставляют слова Горяинова (так же писателя литкружка), который всерьез считает что герой наш затеял фарс, высказывая мысль о биографии Чернышевского лишь для момента привлечения внимания к своей персоне.

  Итак, Федор Константинович начинает работать над книгой, постепенно собирая материал, увеличивая поле деятельности на два десятилетия в обе стороны. При этом много читает – как никогда, много рассуждает о критиках, сам критикует критиков (о Белинском, Гоголе, Добролюбове); рассуждает о цензурных уставах 1826 года, критике и цензуре русских авторов. Положительно отзывается о Чернышевском, снова тоскует о России, и, к зиме, от накопительного переходит к созидательному. Читает Зине написанное за день.

  Когда книга почти закончена, Зина предлагает ехать на бал, и наш герой соглашается. Но, замешкавшись над книгой, начиная её исправлять, приходит в себя только в три утра. Книга закончена, на бал герой не попадает – и снова коллизии и особенности творческого состава личности.

  Ни в каком издательстве книгу не берутся печатать. В той самой русской книжной лаве Чердынцев встречает Буша (того самого, который на собрании литкружка читал уморительную пьесу, всерьез считая это – достойным произведением). Буш предлагает ему номер издателя, который печатает его. На следующий же день редактор/издатель перезванивает Чердынцеву, и они договариваются о моменте публикации.

  Глава заканчивается восклицанием Федора Зине. На её вопрос, взяли ли, отвечает – «Не взяли», и со злорадством наблюдает реакцию.

  Третья глава в целом, очень ценна размышлениями автора о русских писателях, о которых автор размышляет вообще на протяжении всего романа.  Как он отчитывает Михалковского за его «вверх плавающие метафоры»  переход к боевому стилю Стеклова, к слогу Ленина. Высказывается о Некрасове, Герцене, и при этом, как ему искренне нравится то, что Чернышевский противник смертной казни! Описав всего понемногу, Набоков готовит нас к пожалуй, самой заключительной, и центральной сцене романа – четвертой главе, которая целиком и полностью посвящена жизнеописанию Чернышевского.</lj-cut>

  Сквозь приоткрытые веки всегда сочиться неопределённого вида жидкость – слезами это назвать трудно, но  та часть медицинского персонала, которая считала себя самой добродетельной частью из добродетельных, и уподоблялась некому образу монашек, почти вживаясь в эту роль,  истинно считала, что  вышеописанная  субстанция и есть слезы.

  Все лежащие  в коме телА можно было назвать исключительно телАми, но все  та же самая преусловутая часть умильных старушек-медесестер, считающая физиологические выделения организма, находящегося в коме, слезами, также твердо уверовала в символичность неумерщвленности христианской души.

 Лично я наблюдал множество одинаковых  картин, происходящих в больничных тусклых коридорах городских больниц, а так же сельских полуопустошенных, засиженных мухами клиник.

 Сморщенные как последний помятый газетный листок военного времени, эти старушки поражали все же своей жизненной силой, бойкостью и  непоколебимым твердолобством, особенно если дело касалось выяснения каких-то мелочей. Стойко и горячо спорили о судьбе каждого пациента, относились к нему, как к живому, разговаривая на  излюбленные темы, задавали вопросы, и, как  будто прислушиваясь, согласно кивали головой в ответ.

  Делая   вечерний каждодневный обход таких пациентов, начинаешь привыкать ко всему. Даже к постоянному присутствию этих  мудрых медсестер милосердия. Однако есть одна история…которая произошла 10 лет назад, и я почти забыл о ней, если бы не странный пациентом, который был доставлен нам сегодня. Именно сегодняшний день  снова четко очертил грани воспоминания в моей голове; и времена молодого безопытного врача, который мечтал спасти весь мир, и был так яростен  и категоричен в своих суждениях,   ностальгически захватили меня.

  В то время я был подобен молнии: вечно бегающий, суетящийся, возможно даже  слишком, и возможно не по делу, врач. Заставить меня делать что-то, что противоречило истинной сущности врачебной практики, было невозможно.  Знания, находящиеся в моей голове, упорно требовали воплощения в жизнь. Всё, что хоть сколько нибудь имеющее мистический характер,  поднималось мною насмех, и уничтожалось по определённой системе фактов и подтверждений, согласно медицинским и биологическим канонам.

   Говорили, что я был  достаточно перспективным, и имел полное право подниматься по служебной лестнице вверх и только вверх. Мелкие, докучающие  болезни раздражали, а глупость иных людей,  заимевших заболевания более сложного направленного характера посредством совершенно немыслимых ситуаций, изумляла.

  В наказание за мое непослушание и высокомерие, вышестоящее начальство поставила моё дежурство в ночные смены, в палаты к «безнадежным», как их все называли, пациентам, а именно –  к пациентам, находящимся в коме.

  О, сказать, что я не злился, было бы ничего не сказать! Я  мерил шагами коридоры, и почти физически выражал своё недовольство, ругаясь сквозь зубы, и накапливал в себе эту злость,  щурил глаза и  строил хитрые планы  разоблачения  неправильной работы начальства.

   И вот, в одну из ночей, сидя за крошечным столиком, заваленным больничными картами, радостно потирая руки и  обдумывая, как лучше написать кляузное письмо, я был отвлечен довольно странным шумом, который больше напоминал  непристойные звуки, которые в шуточном порыве издавал каждый из нас, сжимая губы вместе и пропуская через них воздух. В полнейшем недоумении, ориентируясь на слух,  я искал палату, из которой, собственно эти звуки и исходили. Приоткрыв дверь,  я уже готов был отчитать бабушку-медсестру за неподобающее поведение, но рот мой, уже открытый для словесной тирады, так и остался в прежнем положении. Если бы я не был врачом, а был бы кем нибудь, кроме врача, я наверное, и в таком даже случае не поверил бы увиденному. Спокойной посапывая,  накренившись на стуле  немного в  правый бок, мирно похрапывала старушка-медсестра, а больничная койка, в которой и должен был находиться пациент в коме, пустовала. Стоя как соляной столб, я прокручивал тысячи мыслей в своей голове,  и все они были рационально взвешенные, и сводились главным образом к тому, что в нашей больнице  появились подкупные лица, которые помогают  красть тела для чудовищных опытов!!!

  Немного успокоив себя и закрыв наконец рот, я решил твердо следовать инструкции, и теперь уже открыл дверь  полностью.

  Вот тут то, меня и настиг самый настоящий шок. В правом углу, запутавшись видимо в больничных шторах, у окна,   на коленях, опираясь руками в  красный ворсистый палас на полу, полусогнувшись, сидел. Хм, сидел владелец больничной койки.

  Его трясло,  атрофированные мышцы беспорядочно сокращались,  придавая   фигурке на полу сходство с  танцорами-шаманами; рвано и резко он вскидывал руки  вверх,  как будто моля о пощаде, подергивался, и издавал те самые звуки, которые я услышал с другого конца коридора.

  Он кажется не замечал меня, а я в свою очередь  как будто прирос к проему двери, держась за ручку, как за спасательный круг. Воздух так и остался в моих легких на миллион лет, время растянулось, и  я как в патоке, наблюдал за  человеком в коме, который  на руках, медленно, полз по грязно-алому ковру. Также лениво и неспешно подкрадывались мысли о гениальности человеческого организма,  о возможности вечной жизни, о возрождении и возвращении из комы.

 Я был человек науки, я был медик, я бы реалист. Я знал несколько фактов того,  что люди оправляются от тяжелой, клинической комы. Неужели и наша больница удостоится такой чести?!

  Кто-то потянул меня за штанину вниз, патока сгущалась  еще сильнее, и, повинуясь какому то неясному инстинкту, я опустился перед Человеком-В-коме на колени. Теперь – мы были на равных,  и я видел на его лице отпечаток шнура кислородной маски и то, что его глаза закрыты. Я всматривался   и всматривался в каждую деталь, за которую цеплялся мой взгляд. Я хотел узнать, почему он живет.

   Его веки открылись одновременно со ртом, он  протянул ко мне руку и прохрипел «Я пилот. Мне нужно летать!». Голосовые связки, неиспользуемые годами, почти полностью атрофировались, и его голос. Его голос, о боже, исходил как будто из головы, и был почти шепотом, через который просыпают песок. И тогда я закричал…  закричал ему в лицо с такой силой, что волосы на его голове зашевелились. Я не знал почему, я не знал зачем, и был ли у меня другой выбор. Мне было страшно. Я кричал и кричал  от ужаса, от неспособности понять, соединить диаметральное; я кричал за него и за себя; я выдыхал весь воздух моих легких, который был там миллион лет;  я  выл и мне казалось, что в эту  минуту я могу действительно сойти с ума:  я кричал от того, что рациональные мысли кончились, я кричал как новорожденный младенец, готовый и согласный начать снова жизнь.  Мне казалось, что  все иррациональное обретает форму, и я готов был уйти в небытиё, стать пациентом этой же больницы, пока на плечо мне не легла теплая сморщенная ладонь, вселяя  спокойствие и умиротворенность.

 - Чего ж ты кричишь, милок? Всех разбудил пади, переполошил, небось почем зря всю больничку. Вы же молодые, вам ничаго не покажешь, не расскажешь ить. Ты не серчай уж, но вот Сереженька постоянно вот  пилот какой-то. Каждый вечер  он так встает, и бродит с закрытыми глазами, пытхит чавой-та, бормочет, летать хочет пади.

 Я  перевел взгляд на бабушку. Она слабо улыбалась, боясь что её отчитают, и продолжала бормотать про Сереженьку, и про то, что «летчикам пади не сидится так долго в койке та, надо и косточки размять».

  Очень медленно я встал, поправил халат,  отряхнул его от возможных пылинок, развернулся и пошел прочь от   той палаты, которая так меня испугала. Я шел не оглядываясь, боясь, что все повториться.

 Утром я написал заявление на увольнение по собственному желанию. Вокруг этого  события было много споров, шумов, и неразберихи, в конце концов, я был достаточно перспективным врачом,.

    Да, молодость моя была совершенной картиной до того случая. Я переехал в другой город, потом в деревеньку, стал работать сельским врачом в местной больниц. Странно, что я почти забыл эту историю, странно, что ИМЕННО мне напомнило про неё. Сегодня, в нашу сельскую глушь, в которой все болезни сводятся к порезам, похмельям, и простуде, привезли в больницу самого настоящего пилота. Говорят,  везде всё переполнено, мест нет. Что с ним так пока никто и не знает, вот только очень похоже, что пилот этот в коме.

      Меня часто приглашают  работать обратно, обещают самые лучшие условия для работы. Но нет, я знаю точно, что я не вернусь. Даже одно воспоминание о происшедшем вводит  меня в сильную депрессию, и я все ещё не уверен в целостности своего разума: сошел ли я с ума тогда или остался прежним? Нет, я не вернусь, как бы они не просили.  Всё дело в том, что я помню его глаза. Это были глаза человека, который никогда не был в коме.